Неточные совпадения
Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины;
Два раза в год они говели;
Любили круглые качели,
Подблюдны
песни, хоровод;
В день Троицын, когда народ
Зевая
слушает молебен,
Умильно на пучок зари
Они роняли слезки три;
Им квас как воздух был потребен,
И за столом у них гостям
Носили блюда по чинам.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то
песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан
слушал,
слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья, искоса, и все грустила, напевала свои
песни вполголоса, так что, бывало, и мне становилось грустно, когда
слушал ее из соседней комнаты.
Но под конец он вдруг стал опять беспокоен; точно угрызение совести вдруг начало его мучить: «Вот, сижу,
песни слушаю, а разве то мне надобно делать!» — как будто подумал он.
В одной харчевне, перед вечером, пели
песни: он просидел целый час,
слушая, и помнил, что ему даже было очень приятно.
— Трудно отвечать на этот вопрос! всякая! Иногда я с удовольствием
слушаю сиплую шарманку, какой-нибудь мотив, который заронился мне в память, в другой раз уйду на половине оперы; там Мейербер зашевелит меня; даже
песня с барки: смотря по настроению! Иногда и от Моцарта уши зажмешь…
Пел складно
песни русские
И
слушать их любил.
И тут я с печи спрыгнула,
Обулась. Долго
слушала, —
Все тихо, спит семья!
Чуть-чуть я дверью скрипнула
И вышла. Ночь морозная…
Из Домниной избы,
Где парни деревенские
И девки собиралися,
Гремела
песня складная.
Любимая моя…
К дьячку с семинаристами
Пристали: «Пой „Веселую“!»
Запели молодцы.
(Ту
песню — не народную —
Впервые спел сын Трифона,
Григорий, вахлакам,
И с «Положенья» царского,
С народа крепи снявшего,
Она по пьяным праздникам
Как плясовая пелася
Попами и дворовыми, —
Вахлак ее не пел,
А,
слушая, притопывал,
Присвистывал; «Веселою»
Не в шутку называл...
Старик, сидевший с ним, уже давно ушел домой; народ весь разобрался. Ближние уехали домой, а дальние собрались к ужину и ночлегу в лугу. Левин, не замечаемый народом, продолжал лежать на копне и смотреть,
слушать и думать. Народ, оставшийся ночевать в лугу, не спал почти всю короткую летнюю ночь. Сначала слышался общий веселый говор и хохот за ужином, потом опять
песни и смехи.
— Удивительное дело, — заметила она мне однажды, — какие нынче всё
песни сочиняют, отчаянные какие-то; в мое время иначе сочиняли: и печальные
песни были, а все приятно было
слушать… Например...
— Стыдно
слушать! Три поколения молодежи пело эту глупую, бездарную
песню. И — почему эта странная молодежь, принимая деятельное участие в политическом движении демократии, не создала ни одной боевой
песни, кроме «Нагаечки» —
песни битых?
Глафира Исаевна брала гитару или другой инструмент, похожий на утку с длинной, уродливо прямо вытянутой шеей; отчаянно звенели струны, Клим находил эту музыку злой, как все, что делала Глафира Варавка. Иногда она вдруг начинала петь густым голосом, в нос и тоже злобно. Слова ее
песен были странно изломаны, связь их непонятна, и от этого воющего пения в комнате становилось еще сумрачней, неуютней. Дети, забившись на диван,
слушали молча и покорно, но Лидия шептала виновато...
Размышляя, Самгин
слушал затейливую мелодию невеселой
песни и все более ожесточался против Дуняши, а когда тишину снова взорвало, он, вздрогнув, повторил...
И вот эта чувственная, разнузданная бабенка заставляет
слушать ее, восхищаться ею сотни людей только потому, что она умеет петь глупые
песни, обладает способностью воспроизводить вой баб и девок, тоску самок о самцах.
Алина не пела, а только расстилала густой свой голос под слова Дуняшиной
песни, — наивные, корявенькие слова. Раньше Самгин не считал нужным, да и не умел
слушать слова этих сомнительно «народных»
песен, но Дуняша выговаривала их с раздражающей ясностью...
Было досадно убедиться, что такая, в сущности, некрасивая маленькая женщина, грубо, точно дешевая кукла, раскрашенная, может заставить
слушать ее насмешливо печальную
песню, ненужную, как огонь, зажженный среди ясного дня.
Владимирские пастухи-рожечники, с аскетическими лицами святых и глазами хищных птиц, превосходно играли на рожках русские
песни, а на другой эстраде, против военно-морского павильона, чернобородый красавец Главач дирижировал струнным инструментам своего оркестра странную пьесу, которая называлась в программе «Музыкой небесных сфер». Эту пьесу Главач играл раза по три в день, публика очень любила ее, а люди пытливого ума бегали в павильон
слушать, как тихая музыка звучит в стальном жерле длинной пушки.
Он посидел еще десяток минут,
слушая, как в биллиардной яростно вьется, играет
песня, а ее режет удалой свист, гремит смех, барабанят ноги плясунов, и уже неловко было сидеть одному, как бы демонстрируя против веселья героев.
Странно было и даже смешно, что после угрожающей
песни знаменитого певца Алина может
слушать эту жалкую песенку так задумчиво, с таким светлым и грустным лицом. Тихонько, на цыпочках, явился Лютов, сел рядом и зашептал в ухо Самгина...
Самгин понимал, что Козлов рассуждает наивно, но
слушал почтительно и молча, не чувствуя желания возражать, наслаждаясь
песней, слова которой хотя и глупы, но мелодия хороша.
— Когда так, извольте
послушать. — И Хин рассказал Грэю о том, как лет семь назад девочка говорила на берегу моря с собирателем
песен. Разумеется, эта история с тех пор, как нищий утвердил ее бытие в том же трактире, приняла очертания грубой и плоской сплетни, но сущность оставалась нетронутой. — С тех пор так ее и зовут, — сказал Меннерс, — зовут ее Ассоль Корабельная.
Ну, начинается обыкновенная
песня, думал я: все они несчастливы, если
слушать их.
Слушайте,
слушайте!» И вместо слов начала она петь
песню...
Как бы хорошо теперь лежать, поджавши под себя ноги, на лежанке, курить спокойно люльку и
слушать сквозь упоительную дремоту колядки и
песни веселых парубков и девушек, толпящихся кучами под окнами.
— Не минем и писаря! А у меня, как нарочно, сложилась в уме славная
песня про голову. Пойдемте, я вас ее выучу, — продолжал Левко, ударив рукою по струнам бандуры. — Да
слушайте: попереодевайтесь, кто во что ни попало!
— Десятки лет мы смотрели эти ужасы, — рассказывал старик Молодцов. —
Слушали под звон кандалов
песни о несчастной доле,
песни о подаянии. А тут дети плачут в колымагах, матери в арестантских халатах заливаются, утешая их, и публика кругом плачет, передавая несчастным булки, калачи… Кто что может…
Стояла китайская фанзочка много лет в тиши,
слушая только шум воды в ручье, и вдруг все кругом наполнилось
песнями и веселым смехом. Китайцы вышли из фанзы, тоже развели небольшой огонек в стороне, сели на корточки и молча стали смотреть на людей, так неожиданно пришедших и нарушивших их покой. Мало-помалу
песни стрелков начали затихать. Казаки и стрелки последний раз напились чаю и стали устраиваться на ночь.
С раннего утра сидел Фогт за микроскопом, наблюдал, рисовал, писал, читал и часов в пять бросался, иногда со мной, в море (плавал он как рыба); потом он приходил к нам обедать и, вечно веселый, был готов на ученый спор и на всякие пустяки, пел за фортепьяно уморительные
песни или рассказывал детям сказки с таким мастерством, что они, не вставая,
слушали его целые часы.
— Связать бы вас с Яшкой по ноге да пустить по воде! — сказал он. —
Песен этих ни ему петь, ни тебе
слушать не надобно. Это — кулугурские шутки, раскольниками придумано, еретиками.
Бабушка завидует нищему:
слушая его
песни, она говорит, вздыхая...
А матушка-то, бывало, прикроет синие глаза да как заведет
песню на великую высоту, — голосок у ней не силен был, а звонок — и всё кругом будто задремлет, не шелохнется,
слушает ее.
Сначала его никто не
слушал, потом притих один спорщик, за ним другой, третий, и скоро на таборе совсем стало тихо. Дерсу пел что-то печальное, точно он вспомнил родное прошлое и жаловался на судьбу. Песнь его была монотонная, но в ней было что-то такое, что затрагивало самые чувствительные струны души и будило хорошие чувства. Я присел на камень и
слушал его грустную
песню. «Поселись там, где поют; кто поет, тот худо не думает», — вспомнилась мне старинная швейцарская пословица.
— Не надо ругаться, — сказал им тихо Дерсу, —
слушайте лучше, я вам
песню спою. — И, не дожидаясь ответа, он начал петь свои сказки.
Хоть и знали люди Божьи, что Софронушка завел известную детскую
песню, но все-таки
слушали его с напряженным вниманием… Хоть и знали, что «из
песни слова не выкинешь», но слова: «нашли пророки книгу» возбудили в них любопытство. «А что, ежели вместо зюзюки он другое запоет и возвестит какое-нибудь откровение свыше?»
«Что поют, зачем поют?» — думает,
слушая необычное пение Петр Степаныч. Пристально смотрит он на шествие келейниц, внимая никогда дотоле не слыханной
песне...
— Тоже читала я в книге госпожи Гион, — сказала Дуня. — Я бы, кажется, услыхавши такую
песню,
слушала ее не наслушалась.
— И откуда такую
песню занес ты к нам, Василий Борисыч? — с умилением сказала она. —
Слушаешь, не наслушаешься… Будь каменный, и у того душа жалостью растопится… Где, в каких местах научился ты?
— Такому певцу да лесные
песни слушать! — бойко подхватила Фленушка, прищуривая глазки и лукаво взглядывая на Василия Борисыча. — Соловью худых птиц
слушать не приходится… От худых птиц худые и
песни.
Дохнéт Яр-Хмель своим жарким, разымчивым дыханьем — кровь у молодежи огнем горит, ключом кипит, на сердце легко, радостно, а
песня так и льется — сама собой поется, только знай да
слушай.
Не
слушая Фленушкиной
песни, за опушкой леса по другую сторону дороги, шли рука в руку Василий Борисыч с Парашей… Шли молча, ни тот ни другая ни слова… Но очи обоих были речисты…
— Можно, господин купец, потому что «сказка — складка, а
песня — быль», — ответил Артемий. — А ты
слушай, что я про здешню старину тебе рассказывать стану: занятное дело, коли не знаешь.
Не нужно мне твоих шатров,
Ни скучных
песен, ни пиров —
Не стану есть, не буду
слушать,
Умру среди твоих садов!»
Подумала — и стала кушать.
Егорушка
послушал немного, и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей
песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее…
Когда мы подъехали к лесу, я подбежал к Матреше и, похвалив ее прекрасный голос, спросил: «Отчего она никогда не поет в девичьей?» Она наклонилась и шепнула мне на ухо: «Матушка ваша не любит
слушать наших деревенских
песен».
Мать, в свою очередь, пересказывала моему отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь
песни,
слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
Сидя под освежительной тенью, на берегу широко и резво текущей реки, иногда с удочкой в руке, охотно
слушала она мое чтение; приносила иногда свой «Песенник», читала сама или заставляла меня читать, и как ни были нелепы и уродливы эти
песни, принадлежавшие Сумарокову с братией, но читались и слушались они с искренним сочувствием и удовольствием.
Она поместилась на запятках с своим кузовом, а дорогой спела нам еще несколько
песен, которые
слушал я с большим удовольствием.
В этом роде жизнь, с мелкими изменениями, продолжалась с лишком два месяца, и, несмотря на великолепный дом, каким он мне казался тогда, на разрисованные стены, которые нравились мне больше картин и на которые я не переставал любоваться; несмотря на старые и новые
песни, которые часто и очень хорошо певала вместе с другими Прасковья Ивановна и которые я
слушал всегда с наслаждением; несмотря на множество новых книг, читанных мною с увлечением, — эта жизнь мне очень надоела.
Вожеватов. А еще артист! Стыдись! Цыганские
песни, ведь это невежество. То ли дело итальянская опера или оперетка веселенькая! Вот что тебе надо
слушать. Чай, сам играл!